Прочел про книгу где-то, в тексте, приуроченном к смерти автора. Не помню, где, но книгу хвалили; я подумал, что творческая переработка поможет мне как-то понять, в чем же привлекательность книги «Три мушкетера».
Этого не произошло.
This was, as far as I can tell, not marketed as a young adult novel, but I think it would fit that niche very well.
An orphan from a seemingly-Medieval village ruled by a wizard finds a sleeping princess (who is actually a knight, and dead), makes friends, learns about his world’s past, wakes another sleeping princess, retrieves a sword from a water lady, and defeats dragons.
But it’s not what you think.
There is very little violence, no romance, and lots of Becky Chambers vibes (esp. reminiscent of the Dex & Mosscap duology). Most importantly, there are talking beavers who take collective decisions as a result of discussions conducted through a medium of dam-building. Less importantly, cool cities, robots, monks, space travel.
I’m told there are also Redwall vibes, but I sadly haven’t read that.
I’ve been subscribed to the author’s newsletter for a while, even before I read his first novel, “Mr. Penumbra’s 24-Hour Bookstore” (which was also nice). I can’t remember why I subscribed, but I haven’t unsubscribed, so that’s a recommendation.
I really like this book series. The size constraint works very well, and the authors are knowledgeable and engaging.
Chapter 3, “Fascism before Fascism”, reminded me of the book on Russian anarchists I read recently. Seems to be the same chaotic substrate of misinterpreted science, vague post-religion, and fashionably political thought. I don’t know how it makes me feel. I wonder if the weirdness of the Russian political / cultural scene of the ’90s correlates.
In discussion of Fascism per se, the author focuses on internal contradictions inherent in a worldview of revolutionary traditionalism.
The definition of Fascism given in the book:
Fascism is a set of ideologies and practices that seeks to place the nation, defined in exclusive biological, cultural, and/or historical terms, above all other sources of loyalty, and to create a mobilized national community. Fascist nationalism is reactionary in that it entails implacable hostility to socialism and feminism, for they are seen as prioritizing class or gender rather than nation. This is why fascism is a movement of the extreme right. Fascism is also a movement of the radical right because the defeat of socialism and feminism and the creation of the mobilized nation are held to depend upon the advent to power of a new elite acting in the name of the people, headed by a charismatic leader, and embodied in a mass, militarized party. Fascists are pushed towards conservatism by common hatred of socialism and feminism, but are prepared to override conservative interests – family, property, religion, the universities, the civil service – where the interests of the nation are considered to require it. Fascist radicalism also derives from a desire to assuage discontent by accepting specific demands of the labour and women’s movements, so long as these demands accord with the national priority. Fascists seek to ensure the harmonization of workers’ and women’s interests with those of the nation by mobilizing them within special sections of the party and/or within a corporate system. Access to these organizations and to the benefits they confer upon members depends on the individual’s national, political, and/or racial characteristics. All aspects of fascist policy are suffused with ultranationalism.
Passmore calls Fascism an “available ideology”: something that, once it has appeared, remains an option for a political movement. Further analysis of post-war (up to 2002, the book’s publication date) nationalist movements in France, Italy, and elsewhere does not fully support it: all modifications are somehow a diluted product.
Of course, we live in 2025, when the same — and new — movements seem to be winning in Western countries. Mass militarized parties are still not available to charismatic leaders, though, so there’s hope.
Перевернуть чьи-то представления (по какому-либо вопросу) эта книга, конечно, не может. Любой читатель воспримет ее как либо как набор очевидных фактов, либо как поклеп — анализ, в целом, немного добавляет к представлениям людей определенного настроя. Подбор собеседников для интервью (в книге почему-то приводятся отдельные цитаты, хотя это, кажется, наиболее ценный ее материал), пересказ документально неподтвержденных анекдотов — все это не усиливает эффекта убеждения. Впрочем, анекдоты иногда смешные.
Прискорбно, что в книге, вроде бы описывающей культуру, нет иллюстраций.
Зарифмовалось слегка с «Табией 32» — дефицит, спецхраны, огромные институты, занимающиеся какой-то ерундой, вот это все.
Отдельные моменты личного опыта (по закладочкам) ниже.
Куру покупали целиком. Иногда с торчащими из разных мест волосками, которые приходилось опалять над газовой плитой. Грудка, окорочка, крылышки и всякие прочие куриные части находились при социализме именно там, где им природой положено, а не в отдельных пакетиках, как при капитализме. Если любишь, скажем, есть курью грудку, то изволь и курьи ножки слопать в придачу. Отдельно взятые курьи ножки существовали лишь в сказке: на них, как известно, стояла избушка Бабы-яги. Появление в начале 1990‑х такого феномена, как «ножки Буша», сформировало у нас целую мифологию, поскольку отдельно взятые окорочка казались явлением странным: то ли они в Америке так и появляются на свет без курицы, то ли все остальные курьи части съедает мировая закулиса.
Недавно с Мефодием делали для школы видео с чтением наизусть фрагмента про зеленый дуб из «Руслана и Людмилы», как раз избушку на курьих ножках изображали посредством упаковки охлажденных. Жаль, что бренда «Избенка» больше нет.
В основном же экономика согласований приводила к тому, что производственные планы, которые, по задумке теоретиков, должны были быть жесткими и директивными, на деле постоянно корректировались задним числом к взаимному удовлетворению и директоров, и их министерского начальства. У хозяйственников возникло даже такое понятие – «движение декабристов». Оно не имело никакого отношения к бунту против системы, но самым непосредственным образом было связано с последним месяцем года, когда происходили корректировки. План подправлялся в силу разного рода «объективных» обстоятельств, и вдруг оказывалось, что предприятие, недавно еще откровенно не справлявшееся с заданиями, теперь формально находится в числе успешно функционирующих. Например, труженик Косыгин мог скорректировать плановые задания ВАЗа 31 декабря в 21:00 [Кротов, Щербаков 2021: 402]. Таким образом, годовой план выполнялся важнейшим автомобилестроительным предприятием СССР в последние три часа перед Новым годом.
Кажется, автор полагает, что этот производственный процесс характерен только для социалистической системы хозяйствования.
Это в некотором роде фантастика, но лишенная новых технологий. Более того, со старыми технологиями тоже трудности.
Сетап такой: Россия проиграла в войне, уменьшилась в территории, платит репарации примерно всеми природными ресурсами, а на любое взаимодействие с внешним миром наложен столетний карантин, потому что русская культура опасна и заразительна. Для реабилитации населения изучение русской литературы (и, кажется, гуманитарных наук в целом) заменяется изучением шахмат.
Это все пока смахивает на горизонтальный фрик-тред в твиттере, но в целом эту звенящую пошлость можно преодолеть. Дальше лучше становится.
Оказывается, конечно, что многое воспроизводится все равно — вранье начальства (в конце начальство прямо сообщает о том, что планирует врать, но читателю к этому моменту уже видны отдельные, гм, нестыковочки); но и иные чисто «литературные» мотивации и поведенческие особенности. Общий климат (дефицит, спецхраны, …) не русский вообще, а конкретно советский.
Симпатичные детали, порождаемые шахматами, и то, как сквозь них проглядывает старый мир. Все «Спасское», например, названо в честь Бориса Спасского.
Литературные отсылки по тексту в изобилии — нельзя же просто так взять и написать про шахматы, отменяющие литературу, и чтобы суицид был не как в «Защите Лужина».
Рифма к части про Ли Седола в The MANIAC в конце, когда героя настигает понимание, что машины решили шахматы, и уже давно. Даже Alpha Zero упоминается.
В книге Orlando Figes, Natasha’s Dance: a Cultural History of Russia автор (среди прочего) удивляется тому, насколько русская культура увлечена анализом и поиском своей специфической русскости. В странном мире «Табии 32» молодежь, с одной стороны, думает, что ответ найден — и поддерживает мысль о введении столетнего карантина — а с другой, продолжает тот же поиск на скудном шахматном материале. Без литературы подготовка к столкновению с реальностью оказывается так себе.
При всей изолированности страны, у героев есть мобильные телефоны, и смски они пишут латиницей.
В контексте сюжета это намекает на то, что начальство врет об изоляции, но нуждается в технологическом регрессе для поддержания социальной системы, и в инструментах прослушки.
А в жизни — очень незамысловатая параллель с автомобилями Zeekr с китайской прошивкой, которые тоже дают ощутить свое место в мире.
This is book 17 of a 19-book series, with at least 7 books published in companion series, so no one should read this as a first taste of Brust’s Dragaera setting. There is no exposition on the lore, or anything like that. I think I missed a few volumes, and it’s been a while, so some of the context was confusing.
To add to that confusion, this novel is about how Vlad Taltos, the series’s protagonist and unreliable narrator, hides from his criminal colleagues in a theater; the theater’s trying to present a musical, which one of the noble houses is trying to censor through a legal challenge; the reason for the censoring attempt is that the musical is about how, in the past, an emperor from this noble house tried to censor a play, and about the legal proceedings around that; the reason for the emperor censoring the play is that it describes his attempt to censor information about a war crime.
That’s it, in simplified form. There’s also a bunch of fantasy stuff.
Structurally, there’s an unreliable first-person narration from Vlad; the songs he overhears from the musical (chiefly introductions of various theatrical professions); and a history book he’s reading, describing actual events.
As usual with Brust’s novels, this is all great fun.
Though, of course, ugh. Musicals. Apparently, Dragaeran musicals are three-day affairs.
Книга состоит из биографических очерков о деятелях начала 20-го века, пользовавшихся словом «анархизм» для описания своих убеждений. Помимо понятных и знакомых Петра Кропоткина и Григория Максимова — и примкнувшей к ним Эммы Гольдман — этот круг включает в себя людей неожиданных, кажется, пользовавшихся термином «анархизм» в менее общепринятых смыслах.
Мистические анархисты, христианские анархисты, пананархисты, анархо-биокосмисты; целый парад безумцев, возможных, кажется, только в мутное время перемен.
О большинстве я, конечно, ничего не знал, хотя истории увлекательные — не хуже историй про иные авангардные движения, но эти подавлялись как со стороны советского государства, так и за рубежом.
За неимением места для хранения и пираткой копии вынужден был читать на Яндекс.Книгах. Отвратительны и потребительский опыт (невозможность читать на электронной книге, сомнительное приложение, …), и качество оформления (заголовки оформлены как обычные абзацы, подписи к иллюстрациям сливаются со следующим за ними абзацем).
Про архимандрита Спиридона (Кислякова), христианского анархиста:
В начале Первой мировой войны Кисляков отправляется на фронт для проповеди среди солдат. За свои пламенные речи он получил сан архимандрита и далее стал известен как «архимандрит Спиридон». В 1916 году Кисляков попал под авиабомбежку. Это событие заставило его переосмыслить свои ценности и жизненный путь: он осознал, что православная вера используется государством в целях пропаганды, а представители духовенства выполняют функцию идеологических работников.
Ну еще бы.
А вот это, конечно, фрагмент мета-нарратива:
Врачи, наблюдавшие за больными в коммуне «Жизнь и труд», пришли к выводу: «Даже возбудимые эпилептики, малодоступные шизофреники, раздражительные дебилы и олигофрены, неустойчивые психопаты — все они в условиях трудового коллектива поддаются его воздействию и мало-помалу приспосабливаются к коллективу».
Интереснейшие описания городов, дополненные этнографией и разного рода историями о попытках ревитализации старых вернакулярных кварталов. Видно, что автор значительную часть жизни посвятил изучению и заботе о таких местах, и это очень приятно читать. Здесь пересекается сразу несколько тем, мне созвучных — история быта, этнография, планирование городов, самоорганизация — так что в целом книга мне близка, как коту — валерьянка.
При этом дискурсивная канва повествования — теоретический подход — неправильная и неуместная. Автор пытается объяснять постепенное исчезновение вернакулярных районов и городов в логике колониальности: империи, мол, подавляют традиционные, устоявшиеся веками1 уклады периферии. События, противоречащие такой картине, либо игнорируются (в дискуссии о Швеции — почему деревянные города и районы разрушались в 50-х–60-х, а теперь нет? Кто колонизировал Швецию, а потом перестал?), либо (в отношении городов иперии) объявляются исключениями, подтверждающими правило, либо, в особо тяжелых ситуациях (ускорение разрушения традиционных районов после распада СССР) — объясняются удивительным феноменом «самоколонизации».
Неясно, в чем недостаток более традиционного рассуждения о: росте автомобилизации; развитии технологий массового строительства в ситуации демографического взрыва; и, главное, проникновении государств и капитала — и внушаемых ими2 взглядов — в новые области человеческой жизни. Кажется, что так можно объяснить и разрушения, и их остановку при возникновении туристического интереса.
Сам автор, кстати, в логике колонизации / деколонизации ведет себя, как человек в пробковом шлеме — навязывает «неразумным дикарям» чуждые им ценности защиты исторического наследия (путем, например, разработки правил землепользования). Особенно развлек меня фрагмент на стр. 225:
В сегодняшнем Ереване, в том числе в связи с массовым притоком «релокантов», все больше востребуется подлинная, аутентичная старина.
Я целиком поддерживаю его деятельность и предложения, конечно. Но с теоретической частью книги все это, думаю, несовместимо.
жизнь сохраняющихся вернакулярных районов изменившихся городов очень мало говорит о жизни этих городов «раньше», о традиционном укладе (так же, как по жизни современных обществ простых технологических укладов нельзя судить об обществах первобытных). Нет больше традиционных занятий их жителей. Сохранились самые неудобные для застройки районы — со сложным рельефом, и, следовательно, труднодоступные и бедные. Живут они только во взаимдействии с городом.↩︎
в смысле книги James Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed.↩︎